НПО «Диалог» Чимкент

Home / Игорь Савин / Советская “национальная политика” в Казахстане и ее роль в формировании расистского дискурса

Советская “национальная политика” в Казахстане и ее роль в формировании расистского дискурса

В сегодняшнем Казахстане дискурс, основанный на отождествлении культурных (этнических) и социальных свойств людей и групп, играет важную роль как в общественных дискуссиях и идеологических программах власти, так и в повседневном мышлении самых различных категорий населения.

В данной статье акцент будет смещен с анализа социально-политического и исторического контекста возникновения данного феномена на исследование особенностей языковых средств, мобилизуемых заинтересованными группами для создания убедительной версии расистского в своей основе концепта “этнонации”.

Несмотря на то что в фокусе изучения находятся теоретические и практические аспекты этницистского дискурса современного периода, для понимания его природы необходимо изучение предшествующего этапа складывания традиции теоретизирования по поводу “национальных проблем” в советский период.

Для достижения этой цели необходимо решение следующих исследовательских задач:

1. Рассмотрение механизмов проникновения терминов и понятий, связанных с “нацией” как с “базовым” концептом, в язык общественных дискуссий и политических программ Казахстана в начале 20 в..

2. Выяснение особенностей советского периода в общественной жизни Казахстана как среды для формирования этнизированных моделей социального развития и анализ их наиболее характерных черт.

3. Выявление степени распространенности в академическом и массовом сознании и влияние их на практические программы в рамках реализуемой государственной политики.

1. Я думаю, не стоит многих доказательств допущение, что в период, предшествующий вхождению Казахстана в состав России, среди социальных категорий, имевших распространение среди кочевого населения, “этнические” не играли большой роли. Ключевой для понимания социальной реальности была категория “рода”.

Первое известное мне упоминание о “нации” как о важном отличительном признаке применительно к казахам из уст казаха относится к 1894 году. Учащийся Туркестанской учительской семинарии Х.Кустанаев говорит о “национальном” характере киргизов (казахов) (Кустанаев Х. Этнографические очерки киргиз Перовского и Казалинского уездов. Ташкент, 1894, С.35).

Очевидно, что употребление этого понятия связано с заимствованием его из русского языка, с приобщением автора к распространенному в русской общественной мысли той поры преимущественно этнографическому контексту употребления данного понятия. Примерно в таком же смысле присутствует упоминание о нации в трудах Абая и Шакарима, двух значительных казахских мыслителей конца 19 века. Заметное место в их работах занимает переосмысление наследия западноевропейской и российской научной мысли современного им периода. Неудивительно поэтому, что они используют термин «нация» прежде всего в этнографическом смысле, то есть по отношению к казахам, находящимся вне “круга культурных народов”.

Десятилетие спустя, осмысление европейского и русского культурного опыта перестанет быть уделом отдельных интеллектуалов-одиночек. Получение образования на русском языке было единственной возможностью карьеры для детей казахов, поэтому сотни из них были отправлены в учебные заведения разных городов России на учебу. Во время учебы они не только усваивали основные идеи современной на тот момент картины мира, но и пытались применить ее к себе, то есть “встроить” в эту картину и казахов.

В этот период употребление термина «нация» применительно к казахам становится распространенным в устах казахских публицистов и приобретает уже не только этнографический, но и ярко выраженный антиколониальный характер. Например, А.Байтурсынов писал: «…Журналисты националистичны, сочувствуют своей нации, делят горе и радость своего народа. Не быть националистом никак нельзя, ибо это противоречит закону природы. Не националист — не человек, а свинья». (Цит. по Аннушкин 1930, 95). Как видим, в самоощущении публицистов начала века нерасторжимы нравственный идеал собственной деятельности и образ «своей нации», созданный в значительной степени не без их участия.

Нужно отметить еще один момент: казахские публицисты подчеркивали необходимость для казахов быть включенными в число “цивилизованных” наций и именно в этом видели залог успешного будущего своего народа. «Казахи лишились права называться полноценной нацией и если не хотят исчезнуть с лица земли, им следует освоить науку и технику, перейти к оседлости», считал С. Торайгыров (Цит. по Акбаева 1993). Первый печатный орган казахской демократической общественности назывался “Серке” (Петербург, 1907 г.) (вожак, выводящий в буран стадо на дорогу). Тем самым “отцы казахской нации” определили и себе достойное место в этом процессе.

Нужно отметить, что эти мнения распространялись через российские средства массовой информации, и сейчас нам трудно судить о том, как они воспринимались среди рядового казахского населения.

Все же есть основания полагать, что массе простого народа эти понятия были не очень близки, поскольку в казахском языке само наименование этих публицистов — “агыртшу” — восходит к слову светильник, то есть переводится как просветитель. Здесь перед нами очевидная калька с русского. Тогда как традиционно мудрец именовался “акыл”. Можно заключить, что народ в тот период не очень отождествлял себя с носителями новой “национальной” (в западном ключе) идеологии.

2. В советский период к задачам “пробуждения” народа прибавилась необходимость “вписать” его в категории, которыми руководствовалась национальная политика. То есть создать эти самые нации, но под эгидой единого советского национального государства.

Сохранились свидетельства того, как происходило конструирование “национального сознания”. Традиционно у казахов было распространено понятие “агайшылык” – то есть согласие и сотрудничество между членами одного генеалогического звена (детьми одного отца). В первые десятилетия нашего века было создано, по аналогии, и широко использовалось выражение “казакшылык” – то есть единство всех казахов (Тогжанов, 1927, С. 18-29). Казахские интеллектуалы той поры прекрасно понимали, что реальное чувство сплоченности существует лишь в пределах аула – соседско-родственного объединения 10-15 индивидуальных хозяйств. Для того чтобы локальное «аульное» самосознание стало «национальным», нужно было распространить ощущаемые границы «своей» группы на всех «казахов» — носителей сходных этнокультурных особенностей.

Для этого выражения, рожденные практикой межаульных взаимоотношений, применялись в более широком контексте. По свидетельству Тогжанова, новая советская национальная бюрократия расширила применение понятия “бирлик” (единство, согласие внутри общины) с конкретного аула, где оно имело практическую актуальность, до пределов абстрактной общности “казахов”. Образ “казахов вообще” был сначала больше декларативным и имел слабые мобилизационные возможности, он сильно уступал по своей практической значимости осознанию единства своего рода или аула… Существовало специальное выражение, означавшее предателя рода, эффективность которого зависела от того, что оно оскорбляло священный авторитет конкретных для каждого рода предков. С конца двадцатых годов, по свидетельству уже упоминавшегося Тогжанова, имелись случаи, когда это выражение употреблялось с добавлением новых слов в контексте “предатели нации”.

Таким образом, в течение 20-30-х годов, слово нация применительно к казахам становится общеупотребительным и постепенно проникает в их среду. Этому способствовало и то обстоятельство, что традиционные категории социального восприятия вписывались в новую реальность путем создания “родовых” сельсоветов.

Во время переписи 1926 года счетчикам было прямо предписано все ответы опрашиваемых, связанные с родовыми идентификациями (албан, найман и т.д.), объединять в общее наименование “казах”.

Реализация советской национальной политики в последующий период вела к укоренению представлений о том, что слово “нация” наполняется реальным содержанием, лишь будучи примененным к ранее “отсталым” народам. Так как имелся специальный механизм формирования “национальных” кадров и национальной культуры. То есть подчеркивался и закреплялся именно этнический, а не гражданско-территориальный аспект понятия «нация». Например, выражение “национальная культура Казахстана” никто из казахстанских русских и не подумал бы принять на свой счет.

Подобный ход вещей не беспокоил русских, так как они воспринимали Казахстан прежде всего как часть СССР и к Москве апеллировали как к своей культурной и политической столице, относясь к национальном колориту республик как к необходимому декору советского в своей основе общества.

В сходной манере происходило развитие концептуальной основы советской национальной политики. В так называемом “сталинском” определении нации ясно отражен принцип совпадения “этнических” признаков (язык, культура, психология) с социальными и экономическими субъектами. Созвучными такому подходу оказались и попытки создать стройную теорию “этноса”. Она сочетала в себе позитивизм, свойственный советской социальной науке, и коммунализм тоталитарной эпохи. Естественно, я имею в виду прежде всего те версии “теории нации”, которые прочитывались в работах казахстанских авторов: М.Сужикова, Н.Джандильдина и М.Джунусова.

К середине 60-х годов ХХ века сложилась и окрепла в Казахстане специфическая категория людей, именуемая “национальной интеллигенцией”, в составе которой мы видим представителей партийно-хозяйственной номенклатуры, культурной и научной элиты с примыкающей к ним огромной армией работников органов образования, здравоохранения и культурно-просветительной. На протяжении 70-х годов количество людей этих специальностей у казахов росло более быстрыми темпами, чем у русского населения. Ширилось их представительство в органах власти, влияние на общественную жизнь, и одновременно росли амбиции и невозможность их реализовать в полной мере под контролем московского центра.

Это двойственное мироощущение привело к тому, что недовольство своим двусмысленным положением начало выражаться косвенным образом в повышенном интересе к славному историческому прошлому и к выдающимся предшественникам на государственном поприще. Таким образом, к компонентам, составляющим господствующий в науке и общественной жизни концепт нации, прибавился еще один элемент: смутное, но явно ощущаемое стремление обрести полную независимость от союзного диктата. Это стремление пока осмыслялось в виде “ухода в прошлое” из “неудовлетворяющего” настоящего.

3. Период 1986-1991 годов прошел под знаком расширения в массовом сознании этих идеологических тезисов, которые оказались, с одной стороны, некоторыми положениями “теории этноса”, согласно которым некое “этническое ядро” может сохраняться в течение длительного исторического периода, и национальное государство является наиболее завершенной формой этногенеза. С другой стороны, апелляция к нации как высшей коллективной ценности легко воспринималась выходцами из сельской среды, пронизанной идеями коллективизма, из которых в основном рекрутировались рядовые участники борьбы за “независимость” Казахстана.

К началу 1990-х годов основные компоненты “национально-государственной идеологемы были сформулированы:

Национальное государство как результат многовековой борьбы казахского народа за свою свободу;

Особое положение казахской нации в качестве “коренного” населения как компенсация за пережитые невзгоды и единственный шанс спасти культуру, которая находится на грани исчезновения.

В качестве инструментов легитимации этих тезисов в научном и массовом сознании использовались как теория этногенеза Гумилева (культурно-генетический код нации), так и другие варианты современных социальных концепций. Например, идея временных преференций для “коренной” нации вплоть до “достижения баланса”, а затем отказ от этих инструментов.

Все эти теоретические выкладки были довольно значительно использованы в ходе разработки идеологических программ начала 1990-х годов. Так, в Законе “О языках в Казахской ССР”, от 22 сентября 1989 года, говорится о нации как исторически сложившейся устойчивой общности людей. Далее делаются уже более практические выводы. В “Концепции языковой политики РК” (6 ноября 1996 года) говорится: “Задачи государства по отношению к государственному и другим языкам будут различны. Государство обязуется создать все условия для реализации статуса государственного языка”. Еще более откровенно высказывается публицист, который говорит о том, что “….освободившуюся высокую должность должен занять человек, владеющий госязыком, даже в ущерб так называемым «деловым качествам», которыми никто в нашем государстве все равно не блещет.» Сам президент Назарбаев в 1992 году отмечал: “…Нация не может существовать без государственности, она исчезнет. В свою очередь исчезновение нации делает бессмысленным существование государства… вполне уместно, если в нашем государстве… интересы коренной нации — казахов — в отдельных случаях будут оговариваться отдельно, как это имеет место в ряде государств”. По мнению директора КИСИ в 1995 году У.Касенова, “предоставление преференциального режима казахской культуре и языку является справедливым и необходимым для исправления фактической допущенной дискриминации по отношению к культуре и языку коренного населения, неизмеримо пострадавшего в прошлом от многовековой колониальной политики”.

Выделение казахов в этом контексте нарушает статью конституции РК, в которой говорится о равенстве гражданских прав вне зависимости от этнической принадлежности. Кроме того, оно выглядит “компенсаторным” по своей сути.

Нужно отметить забавное в эпистемологическом, но отнюдь не в идеологическом смысле смешение противоположных концептуальных интенций. С одной стороны, “коренная” нация претендует на особое место в силу естественности и законности своих амбиций. С другой стороны, она нуждается в особых условиях, в своего рода положительной дискриминации казахов для восстановления нарушенного баланса.

В международном праве существует Конвенция № 107 Международной организации труда, которая защищает коренные народы, ведущие традиционный образ жизни, от губительного воздействия современной технологической цивилизации. Считается, что коренные народы, не вписанные в современные механизмы разделения труда и зависящие от своих традиционных занятий (рыболовство, охота, собирательство, оленеводство и т.д.), нуждаются в особых правах. Но как только такой человек покидает район традиционного обитания своего сообщества и переезжает, например в город, то он перестает быть “коренным”, поскольку вступает в пределы современного разделения труда.

В условиях отсутствия альтернативных точек зрения это несоответствие не было замечено на массовом уровне и не привело к появлению других вариантов концепции общественного развития в переходный период.

Особый интерес вызывает распространенность этих сентенций среди так называемого некоренного населения. Анализ публикаций и высказываний, а также материалов личных бесед автора с лидерами и активистами русских организаций в Казахстане позволяет сделать следующие выводы.

Русская идентичность в Казахстане во многом сформирована как реакция на господствующий этнополитический и идеологический контекст. Одним из главных составляющих компонентов русской идентичности в Казахстане является осознание того, что не они являются главным объектом политики государства и субъектом политической жизни. Это ясно видно из некоторых высказываний: “… государство первое сделало угрожающий намек, сказав в Конститутции большинству населения, что это не ваше государство” (Морозов, Славянские беседы в Казахстане, с.2). “ Мы вместе построили громадное государство со всеми его заводами. Но сегодня, получив внезапно суверенность, вы, товарищи казахи, распорядились ею так, что обидели другие нации. Мы не хотим быть выше, мы хотим быть равноправными. Мы хотим строить наше общее государство (Калаченко А.А. Вып. 2 с. 5.). “Есть опасность, что вся казахская нация сядет на бюджет. Мы — производители бюджета, они — потребители. Купить на это народ проще всего, и тогда нас будет разделять отношение к государству”. Псарев, с.6).

Но это только самый верхний пласт расистского в своей основе дискурса русского населения. Разговоры конфиденциального плана позволяют утверждать, что на личном уровне у русских присутствует и гораздо более глубокая и обычно не выражаемая явно убежденность в том, что русские более развиты по своей культуре, чем казахи, и поэтому заслуженно претендовали в свое время на статус старшего брата в Советском Союзе. Такие представления сформированы на основе опять же тоталитарной идеологии и идеологических выкладках “советской теории нации”. В рамках этих воззрений национальная государственность являлась важным и легитимным звеном общественного развития у “ранее отсталых народов”. Тогда как русским была уготована роль стать базой для формирования новой общности – “советского народа”. Поэтому в постсоветском Казахстане русские возражают только против конкретного варианта “национального государства”, но не имеют ничего против жесткой обусловленности природы государства этнической принадлежностью его населения или лидеров. Даже политическая пассивность русских в Казахстане иногда объясняется на основе теории этногенеза Гумилева: “русские как старый этнос не могут противостоять более молодому тюркскому”.

Отсутствие альтернативной концепции переходного периода не позволило русским Казахстана сформулировать свои варианты политической и социальной стратегии от своего имени. Так как они привыкли надеяться на их собственное государство как основу формирования своей идентичности и политической солидарности. Это ярко проявилось на недавнем Конгрессе Соотечественников, где русские из ближнего зарубежья, а особенно из Казахстана, страстно призывали Россию выполнить свой “материнский” долг и помочь соотечественникам в ближнем зарубежье.

Таким образом, практическим результатом этнизированной идеологии стало не только распространение среди коренного населения привычных и удобных им версий окружающей социальной действительности, но и готовность к их восприятию так называемого некоренного населения. Если пример с русскими достаточно специфичен, поскольку здесь может возникнуть дополнительный контекст комплекса экс-колонизаторского населения у русских и пост-колониального реваншизма у казахов, то можно рассмотреть другой случай.

Он касается немцев, третьей по численности в советское время группы в составе населения Казахстана. В постсоветское время немцы не только активно мигрировали в Германию (до двух третей немцев Казахстана), но и сотрудничали с немецкими и международными организациями в деле концептуализации своего положения в Казахстане.

Об этом свидетельствует инициатива Ассоциации общественных объединений немцев республики Казахстан, разработавшей весной 1999 г. Проект Закона “О правах национальных и этнических меньшинств”. Проект был разработан при содействии исполнительного секретариата Ассамблеи народов РК на основе соответствующих законов Венгрии и Польши.

В концептуальном аспекте можно отметить, что в тексте закона причудливым образом переплелись:

— с одной стороны, беспокойство о сохранении этнокультурной самобытности народов (особенно немногочисленных) Республики Казахстан и озабоченность возможностью реализации своих гражданских прав представителями нетитульного населения;

— с другой стороны, утверждение тех самых принципов (первенство этнокультурной идентичности над всеми другими), которые и обусловили угрозу этнокультурной самобытности некоренного населения и влияние этнического происхождения на возможность реализации своих прав в качестве средства для изменения ситуации.

Отсюда недвусмысленно следует, что, во-первых, индивидуальные (основные) права, предоставленные всем гражданам Казахстана независимо от их культурной принадлежности Конституцией РК, недостаточны, и требуется, чтобы данный проект даровал представителям этнических меньшинств какие-то особые условия для осуществления основных прав. Во-вторых, в проекте утверждается, что этнические меньшинства, то есть группа носителей сходных культурно-специфических признаков, могут претендовать на специальные политические права, то есть имеют какие-то специфические интересы, не совпадающие с потребностями всех других людей, имеющих отличные от данных культурные черты. В тексте, правда, оговаривается, что эти политические права нужны “для национальной и этнической самоидентификации”. Возникает вопрос, что это за “национальная или этническая” идентификация (иначе: отождествление себя с членами какой-либо группы), которая требует особых политических прав, то есть признания того факта, что социальные потребности людей настолько различны, что для их удовлетворения нужно использование специальных государственных институтов, помимо существующих.

В поисках ответа на него вновь обратимся к тексту самого закона. Там же, в преамбуле приведено определение, что понимается авторами под термином “этническое меньшинство”: оно, в общем, совпадает с используемыми в мировой практике формулировками. Согласно ему, одну этническую общность от другой отделяют “национальные языки, материальная и духовная культура, исторические традиции, а также иные особенности их жизни”. Таким образом, в основе “этнических” отличий лежат культурные особенности, рожденные различными специфическими условиями, в которых на протяжении веков жили предыдущие поколения существующих ныне людей.

Но разве сегодня, в рамках складывающейся в Казахстане, как и в большей части современных государств, глобальной экономической системы и универсальной социальной среды, культурная принадлежность, особенности психологического склада и т.д. смогут обеспечить успешную социализацию и адаптацию к вызовам современного типа организации производственной сферы и базирующейся на ней инфраструктуры. Культурное наследие играет, безусловно, ключевую роль в формировании неповторимого облика каждого человека, но оно не способно сегодня заменить технологические навыки и умения, рожденные запросами сегодняшнего дня.

Если только не сделать условием доступа к механизмам распределения общественных ресурсов (материальных, политических, социальных) культурную (этническую) принадлежность части населения в противовес всем прочим. Такая модель реализуется в ходе построения так называемого национального государства, когда часть населения, выделяемая на основании общности культурных сходств, провозглашается коренной, титульной и т.д. Обосновывается это, как правило, спецификой “этнополитогенеза”, наличием специфических этнических интересов и т.д.

То есть происходит попытка навязать широкой публике представление, согласно которому, люди, обладающие несомненными отличиями в антропологическом облике, специфическими чертами “традиционного” (т. е. несуществующего уже) уклада жизни и т.д., имеют настолько глубоко противоречащие социальные потребности и политические интересы, что нуждаются в “своих” собственных национальных государствах. Причем, на наш взгляд, вовсе не очевидно, что люди с различным цветом кожи или разрезом глаз имеют разные способности к современному образованию или обучению новым технологиям и не в состоянии поэтому реализовать себя без помощи “своего” государства и реализуемых им “естественных преференций” для “коренной нации”.

Более того, высказанные вслух сентенции, подобные вышеприведенным, в отношении отдельного человека вполне справедливо могут и должны быть определены как расизм и преследоваться по закону. Но стыдливо упрятанные в метафоры типа “специфические потребности этноса” они составляют основу идеологии государственного национализма (национального государства).

На наших глазах происходит незаметная, но очень важная перверсия (замена одного смысла другим). Выделив культурную (не видим смысла употреблять слово этнический или национальный, так как в данном случае они все равно сводятся к перечислению культурных признаков) идентичность как главную составляющую личности, те же культурные признаки объявляют основанием для того, чтобы утвердить группу людей, обладающих этими признаками, в качестве носителей особых социальных интересов, а затем и политических прав. Таким образом, индивидуальная культурная самоидентификация как часть основного права человека на самоотождествление вообще превращается в гарант существования особых коллективных прав, базирующихся на существовании специфических социальных интересов, общих для носителей сходных культурных признаков. В то же время обособление граждан по этнокультурным признакам осуждается и общественной моралью, и законодательно.

Вот такой вот возникает парадокс, и объясняется он, на наш взгляд, особой магией слов “этнический” и “национальный”, которую они обрели в ходе реализации советской национальной политики и позже борьбы за суверенитет. Частое употребление этих прилагательных в патетических речах борцов за национальную свободу и этническую самобытность привело к тому, что за ними стали ощущать некий, чаще всего особый смысл. Хотя, если разобраться, то весь круг явлений, к которым приложимы определения этнический и национальный, прекрасно описываются без особого пафоса выражением «культурно-специфические». Поэтому, если исключить излишнюю экспрессию и эмоциональность из анализа, можно убедиться, что этническая общность на самом деле — это группа людей, объединенных осознанием того факта, что общие для всех них культурные признаки означают общие для всех них социальные потребности. Это значит, что у этой общности уже существует идеология, то есть целенаправленно формируемые массовые представления.

Таким образом, ясно видно, что убеждения, которые могут быть квалифицированы как расистские, без труда обнаруживаются как в государственных программах и академических штудиях ангажированных “титульных” авторов, так и в инициативах и чаяниях так называемого нетитульного населения.

Это свойство любых общественных дискуссий по “национальному” вопросу в Казахстане: позиции распределяются, исходя из собственной этнической принадлежности каждого автора, а взаимно уничижительные аргументы лишь укрепляют и без того господствующее в массовом сознании убеждение о доминировании именно этнической идентичности среди целого набора прочих форм социального сознания (профессионального, поколенческого и т.д.).

Даже беглый анализ дискуссий, возникающих на форуме “Навигатора”, подтверждает этот вывод. Взаимное обособление чревато ослаблением внутренней консолидации граждан страны. И не надо обманываться по поводу относительного спокойствия на протяжении последних 10 лет в Казахстане. В значительной степени оно объясняется малой восприимчивостью к националистическим призывам большинства населения, имеющего “советское” наднациональное мировоззрение и опыт общежития в контексте большой разнокультурной страны. Но за последние годы этот слой людей сильно сократился по разным причинам, а нынешняя молодежь такими качествами не обладает и легко поддается на коллективистские лозунги.

Альтернативой национализму могут выступать лишь рыночные настроения, но в наших условиях бизнес во многом опирается на административно-клановый ресурс, а это, в свою очередь, способствует распространению различных форм групповой (не гражданской и общенациональной) идеологии с этнокультурными атрибутами.

Так что можно предположить, что в ближайшие годы в общественном мнении тема этничности стает более обсуждаемой, чем раньше. Произойдет это по разным причинам, в том числе, возможно, и не без заинтересованности власти, которая “откроет” ранее “закрытую” тему. В любом случает зависимость социальных ресурсов человека в обществе от его внешних, культурных характеристик сохраняется и даже имеет тенденцию к усилению. А именно неравенство на основе внешних признаков и называется в современном мировом обществоведческом сообществе расизмом.


Первоисточник материала: https://zonakz.net/articles/2981

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

To get the latest update of me and my works